Спектакль Дмитрия Крымова ТАРАРАБУМБИЯ — это театральное Шествие в честь Антона Павловича Чехова, масштабная попытка объединить в пространстве одного спектакля то невероятное количество ассоциаций, которые связаны с именем великого классика.

Это нечто среднее между парадом советских лет и балом у Сатаны из булгаковского романа. По движущемуся помосту фантастическим шествием проходят более восьмидесяти артистов, танцовщиков, певцов, музыкантов, циркачей. Для этого спектакля изготовлено более 300 костюмов. Сложнейшие технические трюки, световые и видео эффекты делают этот спектакль одним из самых масштабных театральных проектов последних лет.

«Уже более 100 лет герои Чехова живут на сценах театров всего мира. Имена их стали нарицательными, ситуации – типическими, речь превратилась в кодовый язык всех людей театра, а в России – всей русской интеллигенции. «Бальзак венчался в Бердичеве!» по своей ассоциативной наполненности стало равно «бедному Йорику!», «Многоуважаемый шкаф» вырос до чудовищных размеров метафоры, сравнимой с Эльсинором, а любовные объяснений Маши и Вершинина:
- «Трам - пам - пам?»
- «Пам-пам-пам...»
стали современной транскрипцией Ромео и Джульетты:
- «Ромео! Зачем же ты Ромео...»
- «0, не клянись изменчивой луною...»

Первые предложения так до конца и неизвестной пьесы Кости Треплева – «Люди, львы, орлы и куропатки...» перебили весь русский символизм, стали его знаком и эпиграфом, более того – знаком всего нового и загадочного в искусстве.

Уже более 100 лет молодящаяся мать пытается перевязать голову своему упрямому сыну, и, как будто, всё идет хорошо поначалу, но потом он всегда начинает почему-то нервничать, вскакивает, кричит, убегает, и грязный окровавленный бинт тянется за ним как шлейф – за принцем Дании.
Более 100 лет очень симпатичные и немного жалкие люди ничего не делают, глядя, как их жизнь летит в тартарары. Нежные и смешные, они то и дело вскрикивают:
- «Сестра моя! Сестра моя!»
- «Дядя! Милый дядя!»
- «Милые сестры! Если бы знать!..»

Страшный и такой до боли знакомый, и уже решённый кем-то неоднократно, кроссворд в старой газете, забытой на железнодорожной станции. Следы карандашей и ручек явно проступают в клеточках слов, делая почти обречёнными попытки взяться за дело со свежими силами.

Фирса забудут, в Москву не уедут, счастья не будет ни на кирпичном заводе – для Тузенбаха и Ирины, ни в лесничестве – для Астрова и Елены Андреевны, ни на сцене театра города Елец – для бедной Нины, ни, – боюсь, вообще, для всех нас в наступающей «Здравствуй, новая жизнь!».

Хорошо бы на День Рождения человека, так скромно жившего и так громко умершего, ненавидевшего пошлость, и привезённого в гробу на Родину в вагоне для устриц, создавшего этот странный, такой зыбкий и такой прочный, такой маленький и такой огромный мир: хорошо бы собрать всех его персонажей и пройти парадом, слева - направо, всем вместе: господа и слуги, писатели и артисты, фокусники и музыканты, начальники станций и военные, врачи, молодые влюблённые девушки, вечные студенты, предприниматели – новые владельцы Вишневого Сада, все люди, а также львы, орлы и куропатки, рогатые олени и молчаливые рыбы. И дети! Бобики и Софочки!

Красивое, многолюдное, что-то все время говорящее, выкрикивающее, поющее и жонглирующее ШЕСТВИЕ. Оркестры и хоры, куски дворянских усадеб, транспаранты и стаи перелетных птиц, чайки, а также чайные столы с дрожащими в чашках чайными ложками, и, наконец,  огромный вагон, на котором написано «Устрицы», и огромное тело Чехова, доставаемое оттуда и оживающее на наших глазах!

Жизнь и смерть, красота и тлен, старость и молодость!
Последний парад ветеранов наполеоновских войн, пришедших почтить память своего маршала.

Карнавал! Та - ра - ра - бумбия!
Комедия! Как сказал бы Чехов».

Дмитрий Крымов

«Мы придумывали спектакль втроем — я, моя ученица Маша Трегубова и композитор Александр Бакши. Для общности придумывания нужны две вещи. Одинаково понимать, какой театр ты хочешь видеть. Вот водолазы — мы думали, нужны ли они. «Нужны, — сказала Маша, — потому что это тот сюр, который делает спектакль нашим, иначе чеховские герои выйдут, поговорят, а мы где будем?» И второе — нужно одинаково чувствовать больное. Если ты способен испытывать боль, читая Чехова, если ты чувствуешь, что это тебя выгоняют из дома, что это тебя или твоего дедушку заколачивают, тогда что бы ты ни сделал, даже если это будет безумно и экстравагантно, это будет Чехов. Хотел бы ве­рить, что во всей той глупости, которую вы сегодня видели, внутри лежит болевая точка».

Дмитрий Крымов
Из интервью Елене Ковальской, Афиша