Разница между эротическими брошюрами с вокзалов времен перестройки и бунинским сладострастием — в литературном мастерстве. Типичная цитата (этот рассказ в спектакле не использован, но не суть): «Он, стиснув зубы, опро­кинул ее навзничь. Она широко разбросила руки, воскликнула в сладком, как бы предсмертном отчаянии: «Ах!» Бунину идут слова из песни группы «Ноль»: «Капает из ротика, стекает по животику — ле-е-егкая эротика»; мокрая проза. И все недавние инсценировки — дилогия в петербургском ТЮЗе или «Холод­ная осень» в ЦДР — тоже были пропитаны физиологической влагой, немного другого рода — слезками умиления. Крымов ставит без всяких школярских «ах!»; бунинских дев тут пилят в прямом, не скабрезном смысле слова.

Впрочем, «Катя…» — не хоррор, не фарс, не издевательство над нобелевским лауреатом, а свободная от стереотипов фантазия: выдумки Крымову, отечественному аналогу Мишеля Гондри (только работающему в театре), не занимать. В его представлении есть пиротехника, анимация, танцы танго, ерническая сцена с идиллическим русским кукольным домом и флешфорвард в современность, когда взрослые актеры и один механический карапуз — все в рэперских при­кидах — заполняют музей писателя.

Смех смехом, но вот Анна Синякина (жертва насильников в «Ворошиловском стрелке» у Крымова самоотверженно играет во всех постановках, включая «Опус №7», где она — Шостакович) в роли малолетней проститутки из рассказа «Мадрид» неуклюже стягивает «намокшие, а потом засохшие» сапожки, и сердце сжимается. Потому что кроме трезвого взгляда здесь есть ровно то же, что заставляет чувствовать неловкость и упоение при чтении Бунина, — беззащитность и нежность; а как иначе, если говоришь о Кате, Соне, Поле, Гале…