Соединение вокала и драмы
– Игорь Владимирович, вы ведь не были «отцом» замысла, а «усыновили» его на какой-то стадии?
– В названии нашего театра заложена его программа: школа, стяжание мастерства. Процесс этот постоянный – нельзя сказать, что я освоил мастерство: результат невозможен в принципе, возможен только путь к нему. Театр и есть эта дорога. По традиции работы Школы драматического искусства, заложенной еще Васильевым, в театре обязательно должны проходить тренинги – вокальные, пластические, драматические.
Внутри такого вокального класса Андрея Нащокина и Елены Редичкиной, которые занимались развитием музыкальных способностей драматической актрисы Марины Зайковой, и родился замысел. Выбрали оперу Пуленка, прошли инкубационный период разучивания, а я подключился к этой работе, когда стало ясно, что ее можно спеть. Тогда я стал сочинять спектакль.
Дофантазировать ответы невидимого собеседника – точно складывать пазл.
Придумывать ту реальную жизнь, которая происходит между прерываниями телефонного разговора. Мы же не знаем, сколько они длятся, ведь и минуты ожидания могут оказаться вечностью.
Сама пьеса Кокто проливает бальзам на женскую душу. Чуть ли не все студентки театральных вузов приносят этот материал на занятия – хотят проявиться в нем. В любом случае это сложный материал – от певицы потребует драматических способностей, а от актрисы – отменного вокала. Именно соединение вокала и драмы дает ту особую тонкость, которая связана с личностью самого Жана Кокто. Эта работа потребовала изучения автора – его эссе, фильмов, графики, сценариев.
– Счастливые у вас актеры: с ними занимаются, выявляют их потенциал...
– Только они не знают, что они счастливые. Актер счастлив, когда есть интересная работа. Да чтобы она нашла адекватный отклик у публики. Да чтобы еще и заплатили за нее хорошо и можно было поехать путешествовать. Но когда все прекрасно, возникает желание все разрушить. Мы как-то с моим однокурсником занимались разбором «Ричарда III». Я все пытался понять – почему же ему, горбуну, уроду, сопутствует такой успех. И понял, что бывают времена, когда героем может стать только тот, кто сотрет елей всеобщего благополучия. Другое дело, что со временем герой становится тираном, любой тиран приходит к власти, как герой. Об этом еще Платон писал.
Что такое женская душа?
– Вернемся к «Человеческому голосу». Сейчас люди общаются по мобильному телефону, по скайпу. Соединение-разъединение через телефонную станцию, загадочная телефонистка, телефонный шнур-убийца – это все стало анахронизмом.
– Тут вообще стоит поговорить о том, что такое цивилизация. В начале осени в нашем театре гастролировал Резо Габриадзе со своей гениальной «Сталинградской битвой». Мудрый, тонкий, открытый человек. Как-то при мне (не зная, естественно, что я репетирую «Человеческий голос») он стал звонить по мобильному телефону, не попадая в кнопки. И вдруг сказал: «Все думают, что эти аппараты придуманы для удобства соединения, а на самом деле они разъединяют людей». Раньше, чтобы пообщаться, надо было встречаться, видеться, а теперь найдена замена общению, в котором общения-то и нет. Тот же телефонный шнур – он может связывать, а может стать орудием самоубийства, как и вся наша цивилизация. Созданная для комфорта, коммуникации людей, она на самом деле разрывает связи, которыми живет человечество.
Как зрителю мне может нравиться подчеркнутое осовременивание классики, но как режиссеру мне важнее чувствовать современность текста внутри того времени, когда он был написан. У хорошей пьесы вроде «Человеческого голоса» богатая история постановок, и конечная точка, я надеюсь, не будет поставлена. Но к начальной точке мне важно возвращаться. Ведь если ты «заблудился в сумрачном лесу», надо вернуться обратно, туда, откуда ты вышел, к своим истокам. Мне как режиссеру эти возвращения очень важны.
– «Человеческий голос» – это голос женщины. Вы все понимаете в этих существах?
– Для меня женский образ – это символ души. То, что мы все время чувствуем, но не можем назвать. Нам только ясно, что это не тело, но... так близко к телу. Я, мужчина, каждый раз вздрагиваю, когда говорю «моя душа» – ведь эта часть меня другого рода. Когда-то на меня очень сильное впечатление произвели книги Серебряного века, трактаты Владимира Соловьева, стихи Блока, фраза Томаса Манна о том, что душа вступила в роман с материей и забыла дух. Для меня всегда очень важен женский образ, как Саломея, чье имя просто выдавлено из Священного Писания (там она названа «дочь Иродиады»), Аврора в «Каменном ангеле» Марины Цветаевой, просившей называть себя мужским именем «поэт», и так далее.
Художник не может пройти мимо этой связи мужского и женского начал, и даже если он разрывает такую связь, это насильственный, подчеркнуто неестественный жест.
В героине Кокто я вижу целую череду различных женских обликов: Татьяна Ларина, Анна Каренина, Настасья Филипповна, даже Наташа Ростова, героиня Джульетты Мазины в «Дороге», дама с зонтиком из «Древа желания» Абуладзе. Надеюсь, что все эти образы будут мерцать в моей героине, по крайней мере я слежу за этим.

Право на эксперимент
– Сейчас Анатолия Васильева можно часто встретить в московских залах. Вы общаетесь? Он заходит сюда?
– В театр – никогда. Общаться общаемся, раньше мы больше обсуждали дела театра. Недавно мы с ним так же встретились на чьей-то премьере, шли по улице, говорили об искусстве, что само по себе прекрасно, но уже не о делах нашего театра (а когда-то – только о нем). Конечно, это тема болезненная.
Я очень ценю законы архитектуры, эстетики, красоты, чистоты, света, прозрачности, по которым построен наш театр. Но времена меняются: театр, задуманный как лаборатория, стал репертуарным. Вместо одного режиссера появилось множество, и мне нужно сохранять этот баланс, не дав ему скатиться в хаос. Сохранить пространство эксперимента, но не перекрывать дорогу другим, кто работает сейчас и придет потом. Не растерять лучшее, понимая, что время неизбежно меняет все.
Васильев понимает, что он делал бы все не так, и я это понимаю, как понимаю и то, что я не Васильев и могу делать только по-своему.
– Театр-лаборатория превратился в репертуарный. Не за горами то время, когда все театры будут отпущены в свободное экономическое плавание. Вы страшитесь этого?
– Меня вообще страшит генеральная линия цивилизации, направленная на коммерцию. Она очень разумна. Но не все решает разум. Тенденция стремится к коммерческому успеху, комфорту, уничтожает что-то натуральное. Но видно это только на стыке эпох – людям, которым есть с чем сравнивать. А молодой человек, который счастлив, влюблен, здоров, в эту эпоху только отмахнется от наших стенаний. Сгорблюсь за компьютером? А кто сказал, что быть горбатым – это несчастье?
Прошлое подсказывает, что искусство может выживать только за счет меценатства. Что художник должен быть свободен хотя бы в рамках своего искусства. Можно сказать – хорошо, дескать, что царь не выпустил Пушкина за границу, он столько всего гениального написал.
Но мы не знаем, что он написал бы, будь он свободен в своих передвижениях.