МЕДЕЯ-МАТЕРИАЛ

Существует какой-то странный, страшный, непостижимый закон уничтожения. Может быть, именно его Греки называли Роком… Чем-то, чему невозможно сопротивляться, чего нельзя избежать, обмануть, замолить. Рок не только сильнее человека, он сильнее самого творения: всё живое умирает, все звёзды погаснут, все пророки будут распяты, благие намерения приведут в ад, вавилонские башни всех видов неминуемо рухнут, все оазисы будут поглощены пустынями… Смерть сильнее жизни… Поэтому любая свобода будет всегда душиться, «Сальери» будут всегда травить «Моцартов», каждый будет судить и уничтожать каждого… Это уничтожение однако не поймаешь за руку: никто ничего не хочет уничтожать, все хотят только блага… Люди решают какие-то проблемы, устраняют преграды, «наводят порядок», воспитывают детей, но не видят УНИЧТОЖЕНИЯ, которым проникаются и жертвы, и палачи.

Предметом любого творчества является пустота и смерть… Нет такой человеческой деятельности, которая была бы направлена на цель иную, кроме создания опоры в пустоте: защиты от стихии, лекарства от болезни, устройства убежища, популяризации любви и продолжения рода, занятия или развлечения в пустоте скуки, скрашивания унылых будней… Лишь бы не было войны, - говорили наши бабушки и дедушки, - а так всё можно вынести. Однако нет возможности иначе справиться с пустотой, кроме как принимая её, проникаясь ею… Но разве кто-то способен вынести это?!.

В 1991 году, на сцене парижского театра «Комеди Франсез» Васильев поставил «Маскарад» Лермонтова. Валери Древиль, которая в Москве играла убивающую своих детей Медею, в том спектакле играла Нину, отравленную ревнивым супругом. Смерть Нины представляла собой длинную немую сцену, глаза в глаза с Арбениным… Невероятная по силе немая сцена принятия пустоты и смерти, во время которой жизнь уходила из человека с помощью глаз… Целый дождь слёз, без тени сентиментальности, явил и выливающегося из самого себя человека, и оцепенелое глядение на растекание внутреннего, всегда сдержанного состава тела, и вопрос: как это вообще возможно?!. не сдержаться внутри… убиться… кто умер, кто убил – ничего не понятно, невыносимо! И – немая сцена…

Поблекший Авель – отрок рек:
МЕНЯ нет. Что-то сделал брат со мной,
а что – не ведаю, ибо тьмой
мне он свет заслонил.
Лица на мне нет: затемнил
своим лицом.
Нет меня с ним,
и быть ему с собою одним.
Как со мной, с ним не станется на земле.
Моею дорогою все пошли,
голову гневу его несут.
Великий брат стережёт, как суд.
И все падут от него, зане
он стал судом.
Вспомнила ночь лишь обо мне,
а не о нём.
Р. М. Рильке «Часослов»

Пустота молчания – почти что смерть… Угасание, онемение жизни… Последние капли слов – вместилищ живой воды – источает уже высохшее древо жизни… Благоуханные, тихие слова миррными капельками проступают на поверхности деревянной иконы… На «последней заставе» уходящий вовне оставит лишь несколько слов: впереди – молчание… сами слова эти уже – молчание… «Последняя застава» отпускает «Старого Ребёнка» без слов… И – возможно ли представить себе необременённость словами? Мир, распадающийся на составные элементы явлен в пустоте и молчании. Каждая «вещь» располагается «в себе», открывая общий для всех нас внутренний мир… То, что встречает, - вещь или человек, - реальней тебя самого… Меня нет, - в итоге признаёт каждый, - всё отпущено… Есть только пустота, в ней происходят встречи, и – мир от встреч расцветает…

Но вот, раздаётся крик Ангела-Истребителя, свист меча, рассекающего завесу молчания. Начинается Суд. У Последней заставы, у преддверья Рая стоит страж, Великий брат… Мне отмщенье, и аз воздам! Как сделать, как кончить дело?! Как пробить вещи, сделать их сквозными, вещими? Как оживить мёртвое? Всё должно сдвинуться с мёртвой точки!.. Ответа нет… В спектакле «Медея Материал», на вопрос предателя Ясона - «Чего же ты хочешь?», Медея отвечает – «Умереть»… Великая жертва приготовлена Року – богу уничтожения…

Медея знает, что делать… Она уже Делает это… «Крики Колхиды», - опустошённой, уничтоженной командой Ясона, - начинают звучать в разъятом слове… Звериный крик боли, пламенем сжигающий сознание, вырывающий сознание, юным ростком зеленеющее на поверхности физического состава… Зелень Колхиды содрана как кожа с лица, обрывки кожи мечутся по лицу, кричащему своей окровавленной, горящей изнанкой… «Крики истерзанных», - отца, брата, всего народа, - пронеслись над пенным морским следом… Сознание, прошлое, память – это Родина… Крик сгорающей Родины мгновенно пробегает по следу и достигает настоящего человека… Прошлое стало настоящим, и вот уже полыхают покровы, свадебные платья, дети-игрушки, будущее отсечено стеною огня…

Всякая власть уничтожает... Не в этом ли суть власти – Рок? Агрессия, решительный шаг, разрыв завесы, открытое постановление, утверждение себя, проламывающего, расплющивающего человеческую мякоть, обнажающего кость… Кто палач, кто жертва – уже давно не понятно… Агрессия переходит на повышенный тон, который – как нож, как стальная указка торчащей кости, и – на крик, разрываемой, лопающейся плоти… Монолог Медеи – атакующий и уничтожающий, поджигающий пространство, испытывающий огнём… Очищающий…

В лунном свете ветер гонит осенний сорвавшийся лист… Завороженно наблюдая за этим гибнущим во тьме листом, мы не в силах коснуться его, сохранить, удержать… И в этом созерцании листа всё забыто, всё – отпущено… Пусть время уходит вперёд! Мы остаёмся… Я никуда не пойду: этот лист больше меня, и нет иного мира, кроме этого…

ИЗ ПУТЕШЕСТВИЯ ОНЕГИНА

XXIV
И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее – слава богу –
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль ещe
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?
Седьмая глава «Евгения Онегина»

Будда учил, всё в мире является иллюзией. На что бы мы ни сделали ставку – эта ставка неминуемо проиграет. Мы делаем ставки, потому что необходимо ведь смысл жизни открывать в чём-то жизненном, реальном, прочном… Мы полагаемся на что-то или на кого-то… Но в итоге реально только одиночество и пустота. Нет ничего вокруг нас, что могло бы нас вынести, когда мы на это полагаемся, нет ничего, что оставалось бы верным нам, что до конца оправдало бы надежды или соответствовало бы той значимости, которой мы наделяем вещь, человека, чувство, мысль… Подлинное донкихотство требуется для того, чтобы упрямо повторять: это – замок, это – принцесса, я – рыцарь, мои скитания – путь и подвиг…

Вероятно, некая глубинная, центральная человеческая устремлённость, от которой производными являются все желания, мечты, смыслы, поступки, и которую в итоге мы называем смыслом жизни – эта устремлённость всегда сквозь, всегда мимо тех промежуточных целей, о которых мы говорим: я хочу этого, мечтаю об этом, вот моя цель… Возможно, смысл жизни, действительно, в том и заключён, чтобы никогда не пробовать «остановить мгновенье» и всегда оставаться путешественником…

Как оценить произведение искусства? Подлинное от фальшивого в большинстве случаев отличает простая закономерность: там, где видишь серьёзную серьёзность, умную умность, юмористический юмор, женственную женственность или мужественную мужественность – там велик риск обнаружить пародию, подражанье, то есть специальное, или неспециальное делание вида, создание иллюзии чего-то… Человеком могут двигать при этом очень благие намерения: он действительно стремится «выразить» «самое святое» для себя, чем живёт, во что верит безусловно. Но парадоксальная природа жизни всё переворачивает и опровергает, улетучиваясь прочь из того, что человек удерживает в руках, прижимая к себе, восклицая, подобно чудовищам из сна Татьяны: «Моё!»… Любое обладание – иллюзия… Глупо протягивать руки и хватать мимолётности… Смешно слишком активно защищаться от того, от чего защититься невозможно, что настигает, опустошает и уничтожает…

Подлинные вещи в искусстве располагают только возможностями, и зрителю в распоряжение они могут предоставить не более, чем возможность… Возможность пережить опыт проникновения сквозь… Использовать возможность, однако, может только творческий настрой восприятия… Это как локатор, направленный в смутном, непрояснённом направлении, настроенный на некую волну для того, чтобы лишь в итоге процесса восприятия, точка, формируемая искривлённой поверхностью локатора, собрала и прояснила то, что с самого начала было названо собирательным именем: «Спектакль Анатолия Васильева «Из путешествия Онегина»… Собирание несобранного, разрозненного, хаотичного, прояснение смутного, непрозрачного – существо любого процесса восприятия, как в искусстве, так и в жизни…

Любому с времён детских игр известно, что, чем ближе стоишь к какой-нибудь цели, тем легче в неё попасть, но играть интересно, только если отойти от цели на определённое расстояние: попасть уже трудно, но играть интересно… Любую связь между предметами легко осуществить, приблизив, прислонив их друг к другу, ударив, или потерев друг о друга, но более «интересные» связи возникают между предметами, не находящимися в прямом контакте… Также обстоит дело и с отдельными составляющими элементами художественного произведения: чем отдалённей, тоньше связи, тем «интересней» произведение… «Путешествие» построено именно так, и буквально так: множественность частей и элементов частей, совершенно бессвязных, с точки зрения любителей «связного» рассказывания историй…

Любое путешествие становится «интересным» за счёт затруднений, с которыми сталкивается путешествующий… Какой-нибудь безвестный водопадик становится бесконечно прекрасным, если путь к нему был долог и труден, а величайший и знаменитейший водопад в мире остаётся чем-то, производящим лишь среднее впечатление, когда тебя к нему доставила туристическая компания, обеспечившая максимальный комфорт доставки и пребывания… По фотографиям, которые привозит человек из путешествия довольно трудно восстановить чувство восторга от достижения труднодостижимого… Ещё труднее по фотографиям понять чувство достижения того, о чём ты не предполагал при начале путешествия, когда ты направлялся к совсем другой цели… Вероятно только такое путешествие и может иметь смысл: когда ты приходишь не туда, куда направлялся… Почти заблудившись в дороге… Это самое ценное…

«Из путешествия Онегина», оказалось, возможно сделать таким: задав начало и конец романа Пушкина в самом начале спектакля, получилось сразу выйти за пределы всем известной истории… Куда, в какое «путешествие» может отправиться Онегин, когда всё уже кончено? Правильно в начале путешествия иметь очень конкретную цель… Только так можно достичь истинной цели, когда о ней не говоришь и даже не задумываешься, а идёшь к чему-то простому и конкретному… «Ножками» (первая глава «Евгения Онегина») мы отправляемся в путешествие, банальное начало и цель которого – эти самые «ножки»: они «влекут» нас «условною красой», а куда заводят, зависит от индивидуальности путника: один хватает эти «ножки» и ничего, кроме них знать не желает, а другой, быть может, за ними, за этими же самыми «ножками» пройдёт все круги ада, чистилища и рая… Так в «Пире» Платона описывается лестница восхождения по ступеням красоты, уводящая за пределы физического мира и приводящая путника к созерцанию Прекрасного «самого по себе»…

Дальше о простых своих целях и смыслах рассказывает в спектакле «хлебник» (первая глава «Евгения Онегина»)… Он, будучи немцем, видит странную непостижимость во всех простых атрибутах русского, Петербургского утра… «Купец», «извозчик», «разносчик» – на них первым делом обращается взгляд, оторвавшись от метафизических ножек, проскрипевших снегом мимо… Радость, совершенно детская, дурацкая, охватывает немецкого философа-идеалиста в китайском костюме от зрелища несомненного существования мира… Действительно: «Was ist das?» - Что это?..

А потом нас, простаков, грабят, отнимая все опоры нашей жизни, наши реальные, подлинные смыслы, ради которых мы путешествуем по жизни (четвёртая глава «Евгения Онегина»): дружба, кровное родство, любовь – всё оказывается иллюзией: «Любите самого себя! Достопочтенный мой читатель»… Некого и нечего любить, нет больше пути, нет почвы под ногами и можно только петь, веселиться, шутить даже смертью, а не только любовью… Неужели мы все – как «Сатана», если «любовью шутит Сатана»?!. Но лучше не отправляться ни в какие путешествия: ведь никто не может застраховать тебя от того, что простое путешествие не превратится в истинное и не поведёт тебя сквозь ады, сквозь ледяные озёра, где люди пожирают друг друга, и сквозь пасть самого Сатаны…

Роман Пушкина рисует величественную картину равнодушия людей друг к другу; картину любви, которая в принципе не может быть разделённой… Зрелище бесконечно прекрасного, ужасающего, умерщвляющего своим ледяным дыханием Князя мира, можно выдержать, только скопив достаточное количество прожитого, вынесенного времени, на теле мира, «где гнёт всех грузов слился»… Можно выдержать, только одев себя в броню «привычки», которая «свыше нам дана, замена счастию она» (седьмая глава «Евгения Онегина»)… Так заканчивается первая часть спектакля.

Общение с прекрасным, реальное, живое проникновение в него и им возможно только в одном случае: если оно протекает на территории художественной игры… Так «Святки. Сон Татьяны» – вторая часть спектакля – будучи игрой фантазий и видений, открывает возможность уже не просто защититься от прекрасного «привычкой», но прикоснуться к нему, откупорив шампанского бутылку, выпустив «аи волшебную струю» и чудищем из сна прокричав заздравное «Моё!!!!»… «Святки» – настоящий любовный Пир, где можно очень хорошо пообедать, отведав «между жарким и блан-манже», кусочек «талии Зизи», или замечательно приготовленную «ножку Терпсихоры»…

ИЛИАДА. ПОГРЕБЕНИЕ ПАТРОКЛА. ИГРЫ
(пять песен)

I

Покой и сосредоточенность. Слышится отдалённый зов: А-У-ЙЯ-А-Ы-ЙА-О… Это сон Ахиллеса. Необъяснимый кошмар. Уснув на берегу моря, он очнулся в странном помещении, - огромном каменном зале, - окружённый незнакомыми людьми. Их много. Одни сидят в окаменелых позах, как статуи, другие совершают причудливые, ритуальные движения. Какое-то невыносимое напряжение сковало этих существ. Застывшие позы, резкие, порывистые движения, боевые выкрики. Это обитатели Аида, тени дано умерших воинов, рабов, свободных. Неужели я попал в страну теней, - думает Ахиллес. Никто не замечает его присутствия. Он вслушивается и понимает, что тени выкрикивают какие-то слова. Хриплыми, надорванными голосами, пробиваясь сквозь шум и хаос сражения, умершие пытаются докричаться до пока ещё живых. Боль и смятение непрерывно усиливаются и проникают внутрь. Ахиллес слышит своё имя, имя погибшего друга, Патрокла, имена своих боевых товарищей. А-У-ЙЯ-А-Ы-ЙА-О, неясный зов звучит всё сильнее и напряжённее, одна за другой тени подхватывают его, и Ахиллес начинает смутно понимать, что этот настойчивый, неумолимый зов что-то означает. И-А-И-О-А-У-ЙЯ-А-Е – слышится ответный призыв, заполняющий уже всё пространство. Что-то жестокое и страшное нависает над мечущимися, рвущимися, надрывающимися призраками. Они будто зовут кого-то, молят о спасении, об избавлении от адских мук. Движения, удары, крики, топот ног всё убыстряются, усиливаются, будто адская сковорода накаляется под голыми пятками. Вдруг Ахиллес понимает: друг, Патрокл, зовёт его! Он страдает и молит о помощи. Ахиллес чувствует невыносимые муки Патрокла, но не знает, как помочь. Зов, смутный, неразличимый зов, тревожащий сердце приближающимся пониманием, раскрывается: «Радуйся храбрый Патрокл! и в Аидовом радуйся царстве». Кто эти тени?! Кто я?! Тень среди теней?! Мы охвачены единым пламенем, пожирающим всё вокруг. Блаженство солнечных, ядерных реакций; нестерпимый, райский свет, способный ослепить непросветлённое человеческое око, он должен быть специально скрыт, чтобы не умертвить на месте присутствующих. Ни слова о свете, ни жеста, ни звука, ни образа. Тьма, ужас… отчаянное, вырывающееся, продирающееся человеческое существо должно уподобиться бичующим себя монахам средневековья, постникам, столпникам, затворникам, пустынникам, чтобы вынести, скрыть от себя невыносимое блаженство. Забыть о блаженстве, дабы не убить себя на месте, узрев свет рая. Друг открыл дверь, из-за которой льётся свет, переступил порог и повернулся к оставшимся позади. Вдруг всё стихает. И в тишине Патрокл сообщает, что для спасения необходимо совершить погребальный обряд.

II

Книга мёртвых. «И вскочил Ахиллес, пораженный виденьем…». Где вскочил Ахиллес? Здесь или там? Закончилось виденье или продолжается? Погасшее пространство прорезает луч очень яркого, но холодного света. Большая часть теней канула во тьму, но оставшиеся начинают медленно кружиться в синеватом луче. Появляются поющие и танцующие девы, не ясно, люди они, или демоны, или дочери Богов. Девы раскачиваются и стенают, будто оплакивая умершего. Жалобный плач становится упрёком кому-то: «Спишь Ахиллес, неужели меня ты забвению предал». Всё это кружение и оплакивание увлекает Ахиллеса за собой в глубину. Может, я вижу во сне себя самого? - думает он, - Кто эти девы? Куда они заманивают меня? И вот уже он слышит свой собственный голос: «Ты ли, друг мой любезнейший, мёртвый меня посещаешь? ...Но приближься ко мне, хоть на миг обоймёмся с любовью и взаимно с тобой насладимся рыданием горьким». Возможно ли это?! Плачущие девы продолжают свою жалобу: «О! Погреби ты меня, да войду я в обитель Аида! Души, тени умерших, меня от ворот его гонят и к теням приобщиться к себе за реку не пускают; тщетно скитаюся я пред широковоротным Аидом. Дай мне, печальному, руку: вовеки уже пред живущих я не приду из Аида, тобою огню приобщенный!». Переплетающиеся девичьи голоса сливаются в один единый плач матери и невесты всех погибших – прекрасной Елены. Презираемая, проклятая людьми и самой собой, она остаётся верной возлюбленной всем отдавшим свои жизни ради неё… И она молит богов забрать её вместе с ними… «И вскочил Ахиллес, пораженный виденьем, и руками всплеснул, и печальный так говорил он: «Боги! так подлинно есть и в Аидовом доме подземном дух человека и образ, но он совершенно бесплотный!».

III

Ахиллес очнулся на берегу моря. Всё пространство вокруг заполняет зеленоватый закатный свет. Слышится шум прибоя. Близ моря ясно видится грань превращения бытия в небытие: песок под ногами, перемолотый бесконечными ударами волн, выветренные, обрушивающиеся скалы, пустынность, безлюдье, скудная растительность… Образы, где нет места человеку. И пришедший человек резко ощущает своё присутствие в этой чуждой стихии. Ощущение бездомности возвращает тебя себе… На море штиль и в этом покое сооружено гигантское брачное ложе из цельных дубовых стволов… На нём уложено тело жениха – «в гроб женихом нисходящего» – жениха самой смерти… Есть женщина, рождающая человека, и есть возвращающая его на Родину, в небытие… как Медея… Всё приготовлено, можно начинать. Вспыхивает гигантский костёр. Языки пламени лижут саму небесную твердь под звуки страшного гимна: «Да войду я в обитель Аида!».

IV

Небытие возникает из созерцания титанических усилий человека, борющегося за бытие против небытия. Последнее слово человека – это крик, направленный в пустоту, и последнее движение – совершенный, упорядоченный, ударный бросок в небытие… Так бывает на войне. Поле сражения, заваленное трупами, освещено потусторонним тёмным сиреневым светом. По полю медленно бредут женщины с младенцами на руках. Зачем они здесь? Может они ищут погибших мужей и отцов, чтобы похоронить их? Нет, это Мадонны, они выступают вперёд, протягивая младенцев во спасение миру. Но мир – это машина уничтожения… Избиение младенцев и распятие Христа – последняя правда о жизни и смерти.

V
В час, как утро земле возвестить Светоносец выходит
И над морем заря расстилается ризой златистой,
Сруб под Патроклом истлел, и багряное пламя потухло

Колесо времени со скрипом проворачивается вперёд, и новый мир возникает на месте старого.

«Радуйся храбрый Патрокл! и в Аидовом радуйся царстве».

Илья Чирков
домашняя страница автора - http://ilyachirkov.narod.ru/